Комментарий к тексту Д.В. Иванова
Текст Дмитрия Валерьевича прежде всего дает мне повод для уточнения собственной позиции. Мой тезис заключался в том, что невозможно продолжать занятия метафизикой в старом ключе, в русле прежней традиции . Но как раз против этого Дмитрий Валерьевич и не возражает, более того, он об этом и говорит. Разумеется, я не буду спорить с основным тезисом Дмитрия Валерьевича, что метафизика сейчас может развиваться только как концептуальный анализ, поскольку и сама, все-таки, принадлежу аналитической традиции. Я только хочу привлечь внимание к тому, что это требует достаточно радикального переосмысления метафизики и того, что мы можем ожидать от нее.
Понятно, что в таком случае мы лишаемся права апеллировать к «вечным» человеческим вопросам, которые, якобы, и составляют неувядаемый предмет метафизики. Дмитрий Валерьевич, быть может, возразил бы мне, что вечные вопросы остаются, ибо современная аналитическая метафизика может поставить даже такие вопросы, как: Что есть душа? Что есть Бог? Что такое субстанция, атрибуты, модусы? Просто отвечать на них она будет по-своему. Однако совершенно другие способы ответа и показывают, что сохранение традиционных вопросов есть не более чем видимость. Вместо вопроса «Что есть душа?», например, современная аналитическая метафизика будет задавать вопросы типа: Что означают употреблявшиеся такими-то мыслителя и тогда-то высказывания о душе? Как используется это слово в таких-то и таких-то концептуальных каркасах? И т.п.
Вообще, смысл аналитической деятельности, как мне представляется, заключается в том, чтобы приучить человека контролировать себя и не путать свои концептуальные каркасы и «реальность саму по себе». Боюсь, что чрезмерное сближение аналитической деятельности и метафизики может, наоборот, способствовать таковому смешению.
Желающие вольны называть исследования в аналитическом ключе метафизическими. Однако надо осознавать, что эти исследования имеют совсем иную экзистенциальную значимость. Они навряд ли помогают человеку отыскать свое место в мире, хотя, безусловно, высвобождают человека из плена каких-то концептуальных каркасов. Однако, в то же время, они могут служить бегству от осмысления каких-то проблем или, освобождая от одних каркасов, затягивать человека в плен других.
Мне кажется, что, отмечая возможность развития метафизики в русле аналитической философии, нельзя упускать из виду и принципиальные различия между классической метафизической традицией и аналитической метафизикой. Последняя, в отличие от первой, не опирается на убеждение в тождестве бытия и мышления. Далее, результаты, получаемые аналитической метафизикой, не могут претендовать на безусловность, окончательность, да, вообще говоря, даже и на автономию. Я имею в виду следующее: исследование, например, сознания, в аналитической традиции превращается в концептуальный анализ имеющихся высказываний относительно сознания. Это, в первую очередь, высказывания, принадлежащие философской традиции, отчасти – здравому смыслу, но в значительной мере – современным научным теориям, например, нейрофизиологии, когнитивистике. Значит, проблемы, обсуждаемые аналитической философией сознания, в значительной мере определяются проблемами, возникающими в комплексе когнитивистики и нейрофизиологии и состоянием дискуссий в этих дисциплинах. Или, если аналитическая метафизика обсуждает вопрос: «Что существует?», то фактически она обсуждает утверждения о существовании, которые делаются опять-таки, естественными науками. Это я и имею в виду, говоря о том, что результаты аналитической метафизики не автономны, но тесно связаны с состоянием естественнонаучных исследований. В силу этой связи, я бы сказала, что вопросы, задаваемые аналитической метафизикой, являются, конечно, концептуальными, но в то же время в каком-то смысле являются и эмпирическими.
Мое последнее соображение касается вопросов, имеющих вид «Что такое …?». Хочу напомнить, как Витгенштейн в начале «Философских исследований» анализировал вопросы «Что такое игра? (число? Язык?)» . Он отметал вопросы подобного рода указанием на многообразие использований соответствующих слов, чтобы мы осознали, что за этими использованиями не стоит единая достаточно определенная сущность. Это еще раз указывает на то, что концептуальный анализ, провозглашенный методом и целью аналитической философии, призван приводить к результатам, по большей части противоположным результатам классической метафизики.
А вот у меня вопрос по результатам прочтения статьи В. Кузнецова. Вот понятие "тип мышления", да? ("Господствующий в то время тип мышления..."). Что такое тип мышления? Я понимаю научная парадигма, это, грубо говоря, то, что написано в учебниках. Но вот тип мышления, мышление. Вам не кажется, что мышление- это всегда в принципе одно и то же? И у него НЕ БЫВАЕТ типов?
Типы бывают у выражений, у дискурсов, а проще говоря - бывают разные языки и стили. Но мышление - это когда в голову приходит мысль. И это состояние везде и всюду совершенно одинаково? Ну то есть, грубо сравнивая, это как любовь: тип признаний в любви меняется, возможные объекты меняются, их количество меняется, но любовь сама по себе всегда у всех одна и та же?
Если так понимать, то не бывает никакого изменения в вечных вопросах и мышлении о них, а меняется именно стиль выражения (ну и готовность дать тот или иной ответ, что зависит от разных факторов, например, кто конкретно тебя сейчас читает и слушает)
Вячеславу Евгеньевичу Дмитриеву
Вячеслав Евгеньевич справедливо, на мой взгляд, отмечает, что исторически существовали разные типы метафизики и могут быть разные определения метафизики. Действительно, эта сторона проблемы как-то потерялась в нашей дискуссии. Наверное, потому, что все хотели говорить не только и не столько о метафизике самой по себе, сколько о том, что наболело, и о том, «как жить дальше».
Вячеслав Евгеньевич стремится устранить этот изъян и предлагает определение, которое он считает наиболее общим и при этом вбирающим в себя (как раньше было принято говорить, «диалектически снимающим внутри себя») все предшествующие определения метафизики. Для него, метафизика характеризуется претензией на исключительность и завершенность. Отсюда естественным образом вытекает веер негативных характеристик, ассоциаций с политикой, насилием, догматизмом и т. д. Ясно, что с такой нехорошей вещью надо бороться всеми доступными способами. Однако мне кажется, что предложенное им определение страдает логическим изъяном: оно слишком широко. Под него подпадают: евклидова геометрия до признания неевклидовых геометрий; ньютонова механика в 18 – 19вв.; диалектический материализм; христианская теология; чучхе и многое другое.
Например, претензия на исключительность, подкрепляемая апелляцией к научности, была часто характерна для позитивизма, который, вроде, не относится к метафизике. Часто, но не всегда. Мне кажется, что второй позитивизм был менее догматичен, более открыт, чем первый и третий. У Венского Кружка и его единомышленников была, конечно, претензия на исключительность, но не на завершенность, ибо они понимали, что выдвигают программу, до реализации которой еще далеко. Они спорили между собой, пересматривали свои утверждения. Поздний Карнап гораздо менее категоричен, чем ранний и даже кается в своей молодой самонадеянности насчет устранения метафизики средствами логического анализа языка. Также и Витгенштейн: в 30 лет написал, что поставленные в его «Трактате» проблемы разрешены окончательно и полностью, а через 10 лет видел вместо окончательно разрешенных проблем океан нерешенных.
С другой стороны: вспомним диалоги Платона, особенно ранние. Вопросы, вопросы без конца, острое чувство проблем, концептуальных трудностей. Часто Платон подает свое рассуждение как миф, чтобы показать его неокончательность, предположительность, оставить простор для истолкований. Какая уж тут завершенность!
Поэтому мне кажется, что претензии на исключительность и завершенность не связаны необходимым образом с содержанием той или иной философской концепции, а связаны, скорее, с темпераментом, а также с возрастом ее защитников. Хотя нельзя не согласиться с Вячеславом Евгеньевичем, что такие претензии есть вещь очень опасная, при том навязчивая. Даже лозунг открытости и проблемности философствования может в определенных условиях превратиться в инструмент социального ранжирования и вытеснения неугодных элементов.
Последнее соображение. И.Кант обосновывал то, почему у него такое, а не иное число категорий и идей. Обосновывал ссылкой на современную ему логику. Это довольно естественно, ибо речь идет о функциях чистого рассудка и разума. Кому этим ведать, как не логике? То, что логика в его времена воспринималась как наука завершенная и исключительная, не его вина. На чем основано соединение в одной фразе Канта и фашиствующего стиля философской полемики – не понимаю. Вячеслав Евгеньевич ничем, никакими примерами и ссылками этого не подтвердил и не объяснил. За Канта обидно.
Комментарий к выступлению В.Ю.Кузнецова
Василий Юрьевич в вывешенном на форуме тексте выбирает хайдеггеровскую линию аргументации и критики метафизики. Поэтому мне хочется, в русле его рассуждений, подумать и поговорить о Хайдеггере. Разумеется, именно Хайдеггер своим проектом фундаментальной онтологии и своими текстами о бытии после «поворота» буквально воскресил метафизическое мышление, влил в него жизненную силу, сделал притягательным. Не будь Хайдеггера, мы, может быть, говорили бы сейчас не о метафизике, а о чем-нибудь другом. Этому никак не мешает то, что он сам говорил об онтологии, зарезервировав термин «метафизика» для мышления, которое для него неприемлемо.
Хайдеггер обвиняет метафизику, что она за отдельными сущими забыла бытие (впрочем, забвение бытия есть собственная судьба бытия). Сам характер задаваемых метафизикой вопросов привел к тому, что определенные сущие (будь то монады или идеи, субстанции или атрибуты) заслонили бытие. Слова Хайдеггера заслуживают самого серьезного размышления. Однако замечу, что, если признать их справедливость, то даже изменение характера ответов на вопрос «Что такое ….», т.е. выбор ответа из словаря неклассической онтологии, спасти положение не может. События и процессы могут так же заслонить бытие, как субстанции и модусы.
Тогда какие же вопросы задавать и как на них отвечать? В этом-то весь вопрос. Сам Хайдеггер часто говорит, что мы еще не научились задавать вопросы о бытии. Или: на вопрос о том, что есть бытие, он отвечает, что оно есть оно само. Непросто следовать такому образцу вопрошания и отвечания в преподавании или написании работ, отвечающих определенным профессиональным стандартам. Недаром П.П.Гайденко даже указывает на близость Хайдеггера традициям немецкого мистицизма. Речи Хайдеггера иногда напоминают даже негативную теологию (как и речи Э.Левинаса, когда тот пытается объяснить свою идею Другого).
Итак, если метафизика ХХ в. открывает для себя такой предмет, который требует метода негативной теологии, то нам никуда не деться от классического русского вопроса: Что делать? В смысле: как развивать метафизическую проблематику, как говорить и писать о ней (чтобы не свести всю метафизическую рефлексию к комментированию классических и хайдеггеровских текстов)
Комментарий к выступлению Е.В.Косиловой
Относительно категорий в статье «Категории» из «Философской энциклопедии» (том 2, 1962 г.) можно прочитать следующее: «С точки зрения марксизма-ленинизма, … К. взаимно связаны между собой так, что одна немыслима без другой, вытекает одна из другой и одна другую обуславливает». Эта формулировка, разумеется, показывает гегельянскую составляющую диамата, однако до сих пор она частенько фигурирует как характеристика подлинной сущности философских категорий вообще. Теперь Елена Владимировна напомнила нам, что в истории метафизической мысли возможны системы категорий, построенные на разных принципах. Одну она называет системой с «ортогональным базисом». Для того, чтобы понять, что это такое, можно даже не листать математическую энциклопедию. Пример аристотелевских категорий все достаточно проясняет. Помимо таких систем есть еще «другие». Но какие именно? Ведь тут безграничное пространство возможностей. Елена Владимировна приводит в качестве примера концепты Делёза. Надо ли понимать это так, что системы категорий с «ортогональным базисом» характерны для классической философии, а «неортогональные» - для постмодернистской? Думаю, что навряд ли, потому что у Платона и Гегеля категории как раз характеризуются своими взаимоотношениями.
Тогда на что же указывает проведенное Еленой Владимировной различение? Как оно связано с вопросом о судьбе метафизики, которая некогда была учением о сверхчувственных основах бытия, а затем оказалась в кризисе по причине недоверия к нашей способности постигать сверхчувственное? Замечу, что системы категорий «с ортогональным базисом», перечисляемые Аристотелем или Кантом, служат для описания чувственно воспринимаемой реальности. Они неприменимы к сверхчувственной реальности. Для подступа к ней нужен какой-то особый инструментарий, и у Платона и Гегеля таковым выступает анализ диалектических соотношений категорий.
А что остается при отказе от сверхчувственного бытия? Сети и переплетения концептов, указывающие на другие концепты, тексты, выводящие в сферу культуры и истории, - туда, куда, по-видимому, и ведет путь современной метафизики.
Моя идея про категории первоначально не формулировалась так, что «ортогональные» (и, главное, исчерпывающие) наборы категорий характерны для классической метафизики, а «сетевые» наборы – для современной. В устном докладе я так сказала, но за это не держусь. Конечно, вполне может быть классический текст без ортогонального набора категорий, например, у Гегеля. (Хотя это еще вопрос, какие категории он вводит и какими реально пользуется! Думаю, их второго набора можно выделить достаточно прочный базис. Ну да ладно, это здесь не главное). Действительно, к вопросу о судьбе метафизики это напрямую не имеет отношения.
Откровенно говоря, я про себя не определяю метафизику как учение о сверхчувственных основах бытия. Может быть, и зря, но мне кажется, это не обязательный ее признак. Если обязательный, то нельзя ли уточнить, а что такое сверхчувственные основы бытия? Скажем, у Аристотеля мы находим учение о времени, о причине, о форме и материи, о свойствах, о сущностных и привходящих свойствах. Это сверхчувственное? Почему? Если это называть сверхчувственным, то и часть логики окажется учением о сверхчувственном!
Если же под «сверхчувственным» понимать Бога и тому подобное, то метафизика этим давно не занимается, это сейчас проходит по ведомству религии.
Другое дело, что находиться полностью в «плане имманенции» метафизика не может, это мне представляется очевидным. Нужно повествовать не только о самой себе, но и о чем-то еще. О чем? На это я лично не могу ответить. Философское утверждение от обычного ведь сразу отличишь, но формализовать это отличие не так-то легко… Нет, не знаю. Я о судьбе метафизике вообще не бралась рассуждать, у меня была узкая техническая тема – различить два типа категориальных сеток, может быть, не стоило даже и говорить.
К тексту Е.В. Косиловой.
В переводе на русский "концепт" это понятие. И все те признаки, которые приведены Е.В. вполне вкладываются в содержание понятия "понятие".
И тогда получается, что Делезова идея о категориях состоит в том, что любая философская категория есть понятие, буквально в том смысле, как его понимали Пиаже, Выготский, Леонтьев.А.Н. и в целом традиция культурно-исторической психологии.
Алене Алехиной. Делез и Гваттари в своем тексте "Что такое философия", где они пишут про то, что дело философии придумывать концепты, специально оговариваются, что у них концепт - это не то же, что просто понятие. Понятие - это ведь что угодно. "Собака" - это понятие. Но это не концепт в их смысле. У них концепт - это важная такая центральная категория некоего философского текста или даже, лучше, большого количества текстов. Вот, скажем, "мышление" - это уже концепт.
Мне хотелось бы привести несколько своих уже сильно запоздалых соображений по поводу выступлений А.Б. Толстова.
Сначала, о позиции Алексея Борисовича. Алексей Толстов начинает свой разговор о метафизике с того, что упоминает глубину. Сразу же мне виден приоритет А.Б. к философской глубине, к видению многомерности, многослойности и многосмысленности всего сущего. Как-то однажды, несколько лет назад, Алексей подметил по поводу чрезмерно бойкого выступления диссертанта, что нет у него трепета перед глубиной, значит, его речь не имеет отношения к философии. Эта глубинная и серьезная настроенность Алексея Толстова не может не завораживать высоким пафосом, вызывает уважение и симпатию. Я также уверен, что путь философии начинается именно с глубин, и ведет он к поверхности, а иногда, даже к понятийной выраженности. В высоком пафосе философии мы оба уверены и едины. Теперь перейду к отличиям. Когда у Л.Б. пошел разговор о сущностных чертах метафизики, то он как-то сразу отклонил высказанную ранее идею глубины, тем, что отверг вариант метафизики как корреляции ряда содержаний и вариант метафизики как происходящий от одного корня. Началась цепь исключений сведшая метафизику к плоской и тривиальной картинке. Ведь именно многомерность, многослойность и многосмысленность понятия метафизики как раз придает этому понятию необходимую глубину, с которой не сладить никакому позитивизму и его разновидностям.
Обращение Алексея Борисовича к сущностным содержаниям метафизики показалось мне слишком прямолинейным. А разве метафизику нельзя представить без использования ессенциалистского языка? Такая возможность не только не исключена, но и уже реализована в философии.
Я полностью согласен с Алексеем в том, что метафизика не нуждающееся в оправданиях сообщества. Но я вижу в этом недостаток, а Алексей - мощь. Для него метафизика в смысле philosophia perennis существует не нуждаясь в самооправдании. Но философия так не существует. Философия постоянно с каждую эпоху заново переопределяет свою суть, меняясь радикально. Ее история – это цепь революций, крутых поворотов, скандалов. Поэтому я все-таки больше склонен к тому, чтобы противопоставить philosophia perennis второй, исторической философию (с ее колебаниями философской моды). Первая философия – это, с моей точки зрения, скорее – предфилософия, и лишь вторая философия – философия в полном смысле этого слова, а эта последняя серьезно зависит в своем существовании от социального самооправдания, нуждается в нем и сама его постоянно инициирует. Ставить саму себя под вопрос – это возможность только философии, но никак не первой философии или метафизики.
Далее, Алексей определяет метафизику (т.е. philosophia perennis) – как заботу о последнем смысле в едином поле предельных вопросов. Это определение вполне подойдет и «второй» философии, ведь выйти на предел смысла, всякий раз ускользая от него – обычная философская работа. Философия вечно стремиться в своему пределу, всячески ему сопротивляясь. Если так же Алексей Борисович понимает метафизику, то я к нему присоединяюсь. Но если метафизика и философия не совпадают, то что же тогда метафизика?
Нет сомнения в том, что суть философии – метафизика. Но суть философии – это не философия. Это другое. Конечно, метафизика необходима, из нее растет всякое знание. Алексей приводит такой аргумент необходимости метафизики: Если ее нет — то какая разница, что позволено, и что себе позволишь? Выходит, что метафизика говорит о границе позволенного. Но ввести такую границу можно и без всякой метафизики, например, ссылкой на культуру, историю, общество. Это уже отдельный разговор.
С удовольствием прочитал у Алексея о проблеме внутри метафизике и о двух метафизиках. Что же есть метафизика: разум или мудрость? Красивый и продуктивный вопрос. Далее Л.Б. говорит о двух ориентациях метафизики, т.е. о двух претензиях на истину. Я не люблю все подобные претензии, но то, что их две – интересно. Первую он называет духовно-экзистенциальной, взыскующей последних смыслов жизни. Вторую он называет теоретико-объективисткой, когда "чтобы решить, что и как должно делать [в этой жизни], сначала нужно понять, что и как существует". По его мнению, обе метафизики взаимодействуют и не обязательно противостоят друг другу, так же обе требуют максимальной ясности. Но Алексей усматривает в них и специфические линии противостояния, credo: например, материализм / идеализм. Эта информация о метафизике великолепно собрана и подана. Это знания, необходимые нам. За это огромное спасибо, возьму на вооружение! Как жаль, что в нынешнем ракурсе рассмотрения мною метафизики я не смогу опереться на это знание А.Б.
А.Б. выделяет две тенденции в философии отрицательную и положительную. Отрицательная тенденция у него есть поза кризиса идентичности, отмена метафизического поля – короче, безответственность. Такая тенденция у А.Б. характеризуется ощущением утраты почвы, безрезультатностью метафизики, войной "всех против всех", возрастным или кружковым нигилизмом и анархизмом, авангардистской тяга к потрясению и колебанию как самоцели "мыслить иначе". Эта тенденция названа Алексеем Борисовичем «сумерками», в которых приходят новые идолы, изменой истине, самым худшем из философских грехов. Откуда такой «меньшевицкий», как бы сказал Мамардашвили, слог? В конце концов, разве эти «грехи» можно отменить? Не являются они такими же в философии необходимыми, неизбежными как и сама метафизика? Я легко соглашусь с Алексеев в том пункте, что критерием философичности является близость к метафизическим вопросам. Но близость – это еще не тождество. Я ведь тоже согласен, что никакая установка на историзм не упраздняет единого, метафизического телоса культуры, живущего в темах, вопросах, формулировках метафизики, что никакие "смерти" и упразднения метафизики не снимут метафизических проблем, не отменят неизбежность метафизических догадок и допущений. Да, поле метафизики существует непреложно, но формы метафизики все же подвержены скептическим эрозиям. И это позитивно и плодотворно для философии. Вопрос заключается для меня в другом, должны ли мы постоянно расставаться с различными видами метафизик, неуклонно и решительно, защищая от нее философию, должны ли мы этот корень философских знаний выводить за пределы философского обсуждения, если он в этом обсуждении явно не нуждается? Моя позиция известна. Конспективно, ответы на эти вопросы я уже дал.
И последнее здесь. Мне кажется, что глубина и серьезность прозрений метафизики в истину и работа мышления по прояснению "механики", зависимостей и оснований для вынесения суждений по вопросам "о главном", работа, которая "состоит в том, чтобы говорить другим, что им делать", который принимается решение о том, что подлинно, а что – иллюзорно, случайно, недостойно – все это одна претензия. А вот анализ, чтобы «заново вопрошать очевидности и постулаты, сотрясать привычки и способы действия и мысли, рассеивать то, что принято в качестве известного, заново переоценивать правила и установления…» - это совсем другая претензия. Не смешивает ли Алексей Борисович в этих словах метафизику с философией, лишая нас возможности их различить, а тем самым полностью снимая проблему существования метафизики сегодня.
Зинаиде Александровне!
Зинаида Александровна спрашивает: Если метафизика - учение о сверхчувственных основах бытия, то насколько она жива и может развиваться далее? А отвечает так: Старая метафизика о сверхчувственном, субъектах и субстанциях умирает в своих предпосылках, категориях. И я полностью согласен с позитивностью этого распада метафизики и в этом пункте присоединяюсь к Зинаиде Александровне, пусть уходит метафизический интерес и теряет свою мировоззренческую значимость. Но уходит один интерес и приходит, возможно, другой, не менее подозрительный. По мнению З.А., для метафизики сегодня остается только одно: переживание бытия и ничто конечным, смертным существом, а все прочие метафизические содержания уже отсюда, т.е. от конечности и смертности человеческого существа. И тогда метафизика будет выглядеть как феноменология показа лежащего в их основе факта конечности, она уже не будет автономной, и с ней будет конкурировать «социология повседневности». Это действительно будет метафизика, так как ею приняты «факты» и без того, чтобы поставить их под вопрос. Но мне пока не понятно, почему переживание бытия и ничто конечным, смертным существом стоит считать метафизикой, если нет запрета – нельзя ставить под вопрос факты смертности и конечности? Так понятая метафизика может конкурировать не только с социологией повседневности, но и с любым знанием вообще. Сможем ли мы в этом случае отличить метафизику от остальной философии, ведь конечность и смертность человеческого существа «позитивность» всякой современной мысли, не только в философии, но и в науке. Именно эта «позитивность» выставляется в философии как критике всяческой метафизики под вопрос, причем, как с позиций философского возрождения архаики (пост-классицизм), так и с позиций философского авангарда (пост-модернизм). Я, как археиавангардист, сам так работаю и не только я.
Моя позиция такова, что я не заинтересован в метафизических формах работы и в спасении метафизики. Но я также не склонен сомневаться в том, что корнем любого знания выступает метафизика. Мне кажется, что эта мысль объединяет всех членов нашей кафедры. Но само выведение метафизики за рамки философии считаю для философии конструктивным и важным моментом. Я усматриваю метафизику везде, в науке, в искусстве, в религии и т.д. И в философии в том числе. Но метафизика - не наука, не искусство, не религия и т.д. Метафизика – это не философия. Это исток всякого возможного знания. Без него – нет знания, но если знание с ним – то знание приходит к своему концу, подменяется, имитируется, симулируется и, наконец, умирает.
З.А. совершенно права, когда отметила широту указанных мною сущностных черт метафизики. Говоря так широко о метафизике, я упомянул две-три ее существенные черты, но только лишь для того, чтобы подступить к очерчиванию контуров тела метафизики. Я все-таки в начале обсуждения, а не в конце. Цель, которую я ставил этим обрисом метафизики – это негативная характеристика всякой метафизической настроенности. Я просто хотел вступить в разговор о метафизике с описания самого общего моего к ней отношения. Иными словами, я хотел не столько определить метафизику, сколько выразить мое негативное отношение к ней. При этом, конечно, мне пришлось ввести конспективно и мое понимание метафизики. Я полагал, что на этом этапе разговора, т.е. у истоков нашей совместной работы, пока вполне достаточно лишь обозначить свою позицию в порядке обсуждения. Так что моя цель, которую я преследовал в сообщении – подать свой голос о метафизике и только. А вот дать действительно широкое определение метафизики (хотя я с подозрением отношусь к функционированию в составе философии всех определений, а уже тем более явных определений, построенных по схеме: Х - это А) я смогу лишь тогда, когда добавлю к уже указанным ее сущностным чертам несколько уточняющих характеристик. В этом тексте, который я хотел бы добавить к своему первому комментарию на форуме, я начну делать те необходимые уточнения метафизики, чтобы, наконец, придать моему исходному образу метафизики большую конкретизацию.
А пока, в этих комментариях к выступлениям моих коллег, в примечаниях к моим собственным высказываниям о метафизике, я ограничусь первыми несколькими уточняющими вопросами. Первый мой вопрос к З.А., он носит самый общий характер. Если каждый концепт, каждая смысловая конструкция философа содержит метафизические утверждения или за ними всегда стоят какие-либо метафизические основоположения, то можем ли мы сказать уверенно, что самый радикальный антиметафизический проект Рудольфа Карнапа не имеет метафизических корней. Он, конечно, не метафизик в одном смысле, но вполне может им оказаться в другом смысле. Подобная схема рассуждения применима к любым критикам метафизики. Более того, я считаю, что метафизика – исток всякого знания и поэтому метафизические корни есть и у евклидовой геометрии, ньютоновой механики, диалектического материализма, тем более, у христианской теологии и т.д. Метафизикой отмечено всякое знание. Уже ранее указанные мною претензии к метафизике, такие как исключительность, завершенность (и доминирование у Василия), все-таки характеризуют философию Платона, не смотря на техническую незаконченность его концепта. Платон был меньше всего платоником, как и Гегель – не был гегельянцем. Так, например, Хайдеггер воскресил оду форму метафизического мышления, критикуя при этом другую форму метафизики. Внутри философии имеется не только страсть к метафизике, но и желание с ней бороться. Не всякое знание готово легко мириться со своей метафизикой. Уж философия – тем более. То острое чувство проблем и концептуальных трудностей, которое существует в философии, служит поводом для самоочищения от метафизики (хотя более философы любят усматривать метафизику не в своем глазу, а в глазу соседа). Поэтому-то, для меня позитивизм и неопозитивизм, хотя и не желают мириться с метафизикой, но при этом они все-таки относится к метафизике. Об этом так много писали русские философы, разоблачая метафизические припадки позитивизма. И пересмотры основ неопозитивизма говорят, прежде всего, о той болезни, которой были подвержены их концепции. Увы, все мы метафизики, но я не советовал бы с этим смириться. Думаю, что именно антиметафизические программы – главный источник движения в современной философии. Кстати, я не думаю, что Василий Юрьевич выбирает именно хайдеггеровскую линию критики метафизики. Скорее он выбирает линию Деррида, так как мишень его критики – философские «центризмы», доминионы.
Зинаида Александровна считает, что претензии на исключительность (и доминирование), завершенность (и закрытость) связаны не с содержанием, а с темпераментом и возрастом. Но уж если искать психологические истоки метафизики, то сразу видно, в истории философии далеко не все метафизически настроенные мыслители юноши или истерические натуры. Мне никогда не нравилось, что метафизическая настроенность обычно сопровождается горделивой самонадеянностью, самовозвышением одного человека над другими людьми. Метафизика всегда восстает против общего удела в философии, требует себе особого, исключительного положения. Такие психологические черты метафизики разрывают философское сообщество, уничтожают философскую сообщенность. «Война всех против всех» - это изобретение именно метафизиков, а не их критиков, как ошибочно думает Алексей Борисович.
З.А. считает, одна из важнейших черт философии – открытость, сама может превратиться в инструмент социального ранжирования и вытеснения. Я так не думаю. Должна ли открытая концептуальная работа исключать и вытеснять закрытую концептуальную работу? Да, конечно. Но это не подавление, это реакция на подавление. Закрытая концептуальная работа ставит существование философии под вопрос не теоретически, а практически. Это истребление философии. Философ, по крайней мере, тот, кто именно практически выступает против истребления философии, он – защитник философии, каким, например, был Сократ, разоблачавший софистов. Закрытая концептуальная работа по своему смыслу – это уже не философия, но претензия ее отменить и подменить. В этом случае, думаю, что социальные репрессии метафизики со стороны философии просто неизбежны. Демократия ума должна уметь себя решительно и эффективно защищать. Открытость – это не мягкотелость.
И последнее, что касается моего жеста в сторону Канта, то он вполне тривиальный. В философии Канта имеется множество метафизических утверждений и настроений. В частности, набор априорных условий возможности у Канта обоснован в том, что касается категорий - немецкой грамматикой, а не логикой. Аргументы в пользу именно такой трактовки набора категорий я взял у С.Н. Булгакова, которому доверяю. А соединение в одной фразе Канта и фашиствующего стиля выполнено не только мной, но и другими. Был поражен кантовскими лагерями для неполноценных Ф. Гиренок, о чем он писал в статье "Кант". Самонадеянностью Канта был поражен Я. Голосовкер (см. "Достоевский и Кант"), а борьбой за привилегированную презентацию был поражен Р. Рорти (см. "Философия и Зеркало природы"). Работа Канта по смещению границ удивляла В. Эрна (см. "От Канта к Круппу") и т.д. Кант есть Кант, в нем есть все, и хорошее, и дурное.
В конце, для того, чтобы поддержать остроту нашего обсуждения метафизики, я приведу свое определение метафизики, содержание этого определения являлось исходным содержанием для тех черт метафизической настроенности, которые я уже перечислил. Определение у меня такое: Метафизика – это выставление приоритетов в бытии и познании как необходимых, неизменных, окончательных. Такие приоритеты в философии строго носят онтолого-гносеологический характер и их строят, примерно, по схеме: «Х более, подлиннее есть, чем У» или «Х более внятен, познаваем, чем У». Такая метафизика представляется мне препятствием для существования философии, хотя неизбежность метафизики в философии так же вполне очевидна. Видимо, не возможна «чистая» философия, такая философия - это по-прежнему наше недостижимое будущее. Впоследствии я, конечно, смогу представить свои соображения по метафизике гораздо подробнее, особенно, если мы заинтересованно отнесемся к нашему обсуждению метафизики.
Игорь Щенников пишет:
Здесь обсуждаются материалы круглого стола "Судьба метафизики", проходившего на философском факультете МГУ в 2008 году.
Эта многоликая метафизика...
Не могу не отметить, что обсуждение метафизической проблематики на этом круглом столе разительно отличается от её обсуждения в группе "Свободная философия" http://groups.google.com/group/freephil .
Там метафизика рассматривалась как одна из отраслей многоотраслевой метанауки, как отрасль обеспечивающая разумное развитие физики, (подобно тому, как метаматематика обеспечивает разумное развитие математики).
Такой подход позволил рассмотреть место многоотраслевой метанауки в системе Знания и её взаимоотношения с философией, разделить функции метанаучных работников и философов и так далее.
Более того. Чистым теоретизированием там дело не ограничилось. Философам было предложено принять практическое участие в развитии более востребованной в современной России многоотраслевой метанауки.
А ведь это решает проблему профессионального выживания для многих российских философов...
